Двести лет назад, ранним утром 26 декабря (14 декабря по старому стилю) 1825 года на Сенатскую площадь Петербурга строевым шагом вышла колонна из 800 солдат лейб-гвардии Московского полка под боевыми знамёнами. «Московцы» под началом Александра и Михаила Бестужевых и князя Дмитрия Щепина-Ростовского встали в боевое каре у Медного всадника.
Так столица, а с ней и вся империя узнали о начале восстания. Но оно началось ранее, ещё затемно — когда князь Щепин-Ростовский тяжело ранил полкового командира московских лейб-гвардейцев барона Павла Фредерикса, пытавшегося остановить взбунтовавшийся полк, а героя войны 1812-го, выходца из знаменитой фамилии Павла Голенищева-Кутузова восставшие не пропустили на площадь.
Во глубине исторической памяти
Из учебников за 9 класс более-менее помним — чем закончилось восстание четырёх полков и гвардейского экипажа в Петербурге под началом Кондратия Рылеева и братьев Бестужевых, вождей «Северного общества».
Освежить в памяти «реперные точки» — будь то убийство мятежниками генерал-губернатора Михаила Милорадовича или четыре залпа картечи, остановившие восстание — можно, посмотрев фильм 2019-го или сериал 2024-го (вопрос об их достоверности оставим открытым).
Так же известна «фабула» бунта в Киевской губернии 10–15 января 1826 — когда солдат и офицеров Черниговского полка повели маршем руководители «Южного общества» Сергей Муравьёв-Апостол и Михаил Бестужев-Рюмин.
За давностью лет детали того как «сто прапорщиков захотели изменить весь государственный быт России» (фраза, приписываемая Александру Грибоедову) стёрлись из национальной памяти.
В общественном сознании «плавает» даже историческая дата. В соцсетях и прессе отмечали двухсотлетие выступления за свободу — или порицали бунт против законной власти — не 26-го, а 14 декабря, позабыв о разнице старого и нового стилей.
Но сам исторический сюжет остаётся предметом споров, и прошедшие два столетия не приблизили нас к пониманию масштабной исторической драмы России, которая породила раздвоенное общественное сознание.
Едва ли не с посвящения Александра Пушкина товарищам по литературному кружку «Арзамас» (хрестоматийное «Во глубине сибирских руд…») сложилась традиция считать декабристов героями. Блестящие офицеры армии — победительницы Наполеона, истинные патриоты, которые, сочтя, что власть в слабых руках самодержца ведёт Россию в пропасть, задумали восстание.
В этом каноне декабристы и их верные жёны, стали объектами поклонения сначала для разночинной интеллигенции XIX века (вспомним поэму Некрасова), а затем и для всех советских поколений, вплоть до 1980-х.
Дело было не столько в затверженной наизусть ленинской цитате: «Декабристы разбудили Герцена, Герцен развернул революционную агитацию» и т. п. — сколько в романтическом отношении к Муравьёву-Апостоолу и Бестужеву-Марлинскому даже у тех, кто не очень жаловал советский официоз.
Это отношение проявилось и в произведении Булата Окуджавы «Глоток свободы» (роман о Павле Пестеле, выпущенный в серии «Пламенные революционеры» в 1971-м) или в фильме Владимира Мотыля «Звезда пленительного счастья».
«Скопище заблудших и злоумышленников»
Не менее стоек и контр-миф: в декабристах видят не идеалистов с «прекрасными порывами души», а не более чем расчетливых заговорщиков и предателей Родины.
Собственно, первым, кто сформулировал эту точку зрению был Николай I, который произвёл «разбор полётов» сразу по вступлении на престол — в Манифесте от декабря 1825 года.
«Горсть непокорных дерзнула противостать общей присяге, Закону, власти, военному порядку и убеждениям», разъяснял император подданным.
Посему законной власти «надлежало употребить силу, чтоб рассеять и образумить сие скопище заблудших и злоумышленников».
Заблудшие (солдаты, которые были уверены, что идут за законного царя Константина и жену его Конституцию) «были уверены, что защищают Престол».
Злоумышленники же вероломно «желали и искали, пользуясь мгновением, исполнить злобные замыслы, давно уже составленные, давно уже обдуманные, давно во мраке тайны между ими тлевшиеся и отчасти токмо известные Правительству; испровергнуть Престол и Отечественные Законы, превратить порядок Государственный, ввести безначалие».
Николай обвинил мятежников в умысле на теракт: достичь своих целей они намеревались убийством, в подтверждение чего приводилась гибель Милорадовича на Сенатской площади.
Манифест Николая одновременно обозначал цель и задачу начавшегося царствования: «очистить Русь Святую от сей заразы, извне к НАМ занесённой».
Проще всего истолковать «извне занесённую заразу» как указание на некую иностранную интригу в заговорах декабристов.
Однако судя по всему Николай Павлович понимал под «заразой» тот идейный климат, который установился при его бабушке Екатерине Великой и укрепился при старшем брате Александре Благословенном.
Полвека элитарного либерализма
В начале XIX века — в «дней александровых прекрасное начало», и даже после 1815-го (когда Александр I считался «мечтательным другом» деспотичного временщика Аракчеева) считать себя гражданином означало следовать новейшим европейским модам. Пустить в свете слух «о Боже мой, он карбонарий!» было для просвещённого дворянина не менее лестным, чем прослыть материалистом и даже «афеем» — атеистом.
Считается, что после убийства Павла I (предпоследнего гвардейского переворота, если считать последним восстание декабристов) Александр пообещал: «При мне будет как при бабушке».
А на «золотой век» бабушки Екатерины Алексеевны как раз пришлось распространение в Европе и России идей французских просветителей: Вольтера и Дени Дидро, Жан-Жака Руссо и Шарля-Луи Монтескье.
Екатерина II, которая переписывалась и с Вольтером, и Дидро, и с «защитником вольности и прав» Фридрихом Мельхиором Гриммом, была одной из тех, кто верно оценил силу просветительской идеологии.
Но одновременно она осознала утопичность прогрессивных идей Запада для наших условий. Да и для просвещённой Европы — ещё задолго до якобинского террора — поняла, какую зажигательную и разрушительную силу таили в себе сочинения господина Вольтера.
Сама или не без помощи Григория Потёмкина, который писал государыне о настроениях в Париже: «Обояющие слепые умы народные мнимою вольностью, умножаются», предупреждая, что «игры в вольтерьянство» добром не кончатся.
Кончилось гильотиной для врагов вольности и прав, а затем подавившей все вольности и права тиранией Бонапарта — которую Екатерина к счастью не застала.
Но росли поколения русских аристократов, воспитанные сначала на «Манифесте о вольности дворянской». А затем — и на на теории общественного договора Руссо, на «Марсельезе» с призывами «трепещите же, тираны!» (приписанное Пушкину четверостишие «Мы добрых граждан позабавим…» появилось неспроста).
И — на преклонении перед военным и политическим гением Наполеона. Этой очарованности французским императором не избежали и его победители — молодые генералы 1812 года.
Старые фрондёры и молодые офицеры
Просвещённые царствования Екатерины II, а затем и её внука Александра I казались недостаточно просвещёнными для аристократов, считавших себя демократами (выигрывая разве что на фоне короткого периода «самодурств» Павла I).
Как не раз бывало в нашей истории попытки реформ — что законодательные проекты Екатерины, что предложения сподвижника молодого Александра, Михаила Сперанского — наталкивались на «сопротивление материала» бюрократической системы. И откатывалось. Фрондирующая аристократия в очередной раз убеждалась в том, что власть не только не может — но и не хочет «вольностей».
Одновременно, для кого бунт уже стал священной традицией, превозносили тех, кто с их точки зрения пошёл против системы.
В роли кумиров оказывались и отставной поручик, редактор-просветитель и искатель истинного масонства Николай Новиков. И начальник петербургской таможни Александр Радищев, пострадавший за издание «Путешествия из Петербурга в Москву» (книги, «наполненной самыми вредными умствованиями», по оценке самого влиятельного литкритика империи, — императрицы Екатерины), и куда более умеренный бюрократ Сперанский, попавший в опалу.
Новиков, отсидевший при Екатерине в Шлиссельбургской крепости — в том числе за сношения с герцогом Брауншвейгским и другими иностранцами — пережил победу 1812 года и умер в своём имении.
Радищев в конце жизни получил полное прощение от Александра I, и вошёл в законодательную комиссию, один из сыновей вольнодумца, Афанасий Радищев, дослужился до генерал-майора и губернатора (подольского, витебского и ковенского). «Системный либерал» Сперанский из опалы был возвращён на прежнее место.
Но в радикальной мифологии и Новиков, и Радищев, и Сперанский оказались в категории «жертвою павших в борьбе роковой». «Павших», в том числе по причинам собственной умеренности.
Но Новиков и Радищев были как раз теми, кто теоретически допустил: смена власти в России возможна не только посредством престолонаследия и «табакерки в висок», но и европейским революционным путём.
Наступало XIX столетие — век лейтенантов, полковников и генералов, переписывавших под себя историю.
А это не только лейтенант, а затем генерал Бонапарт. Но и «свежий» герой — капитан-генерал Рафаэль дель Риего-и-Флорес, командующий войсками испанских либералов во время революции 1820-23 годов.
А ведь был ещё и генерал Симон Боливар, президент Республики Великая Колумбия с титулом «Эль Либертадор» — «Освободитель», который в те же годы громил Испанскую империю в её южноамериканских владениях.
И не за горами была очередная французская революция — июля 1830 года с окончательным свержением старших Бурбонов (которых по сути восстановил на троне русский царь Александр).
Если декабристы и были идеалистами, то идеалистами, стремящимися к власти. Ведь сама история подтверждала афоризм Вольтера: Dieu n’est pas du côté des gros bataillons; il est du côté de ceux qui tirent le mieux — «Бог не на стороне больших батальонов, а на стороне тех, кто лучше стреляет». Читай: решимость и вовремя нанесённый удар может опрокинуть систему.
От Лунина до Ленина
Желали ли декабристы блага Отечеству? Пожалуй, здесь можно согласиться с фразой из всё той же хрестоматийной ленинской статьи «Памяти Герцена»: «Узок круг этих революционеров, страшно далеки они от народа».
За страшное отдаление следует «сказать спасибо» Петру Великому, с чьей эпохи начала разрастаться языковая, культурная и даже религиозная пропасть между элитой и народом.
Поэтому когда «сто прапорщиков решили перевернуть Россию», переворот задумывался по европейским лекалам — пусть даже Павел Пестель и назвал свой проект конституции «Русской правдой», а тайную полицию планировал не только расширить и укрепить, но и переименовать в «управу благочиния».
С другой стороны, синхронно с европеизацией правящего класса в «век золотой Екатерины», усилилась крепостная зависимость крестьянского сословия от помещиков. В те благословенные для дворян дни проявилось нарушение мира между сословиями.
Но хотели ли декабристы в 1825-м совершить то, что совершил Александр II в 1861-м — дать волю крестьянам?
Ленин настаивал — да, хотели, по передовому европейскому образцу:
«Одолев сильнейшего врага Наполеона в Отечественной войне 1812 года, пройдя через всю Европу, фактически покорённую русским оружием, сыны знатнейших русских дворянских родов имели возможность сравнить быт и правовое положение европейцев со всеми ужасами и мраком кондового российского крепостничества».
«Правовое положение европейцев» — понятие растяжимое. В немецких государствах второе издание крепостного права (пожёстче тогдашнего российского) пришлось на вторую половину XVII века, в австрийской Галиции барщину отменили в 1840-х. Быт «свободных европейцев», трудившихся на мануфактурах, а позже заводах Британии (без особых, заметим, политических прав) дал Карлу Марксу повод написать столь ценимый Ильичом «Капитал».
Как бы то ни было, в декабристских «конституциях» действительно декларировалась отмена крепостных повинностей. Примерно в тех же параметрах, что и предполагались в проектах правительства Александра I в 1803–1818 годах.
Но заметим, что из всех декабристов только один — Михаил Лунин в завещании, написанном в 1819-м, предписал наследникам отпустить мужиков и дворовых людей на волю. Остальные отечественные «либертадоры» о таком не задумывались.
Возможно, освобождение отложили до момента «когда мы придём к власти».
Есть распространённая фраза — история не знает сослагательного наклонения. Но можно предположить: если бы «бунтовщики хуже Пугачёва» взяли власть, то нерешённый земельный вопрос и «задавленные» социальные проблемы породили бы настоящую новую пугачёвщину. Что, собственно и проявилось без малого век спустя.
Но победа декабристов — это сюжет для альтернативной истории.
Есть ещё одно известное выражение: «Мятеж не может кончиться удачей. В противном случае его зовут иначе». Фраза принадлежит английскому поэту и придворному английскому поэту Джону Харрингтону, придворному Елизаветы I. Написана она задолго до первого европейского «иначе» — Английской революции, во время которой королю отрубили голову. Интересно, в оригинале вместо слова «мятеж» употреблено слово treason — «государственная измена».
К чему приводят попытки насильно облагодетельствовать, мы наблюдали и в новейшие времена: когда свобода оборачивалась вседозволенностью, равенство — безразличием, а формальное братство — обнищанием большинства и всевластием «братвы». История показала преимущество эволюции перед великими потрясениями, и учёт мнения людей — перед переделкой «до основания», согласно очередной прогрессивной идее.
Еще больше информации в канале «Регнум» в мессенджере МАХ.
Свежие комментарии